Девятый дивизион, или Как я зарабатывал голубой берет

Продолжение. Начало в "КП"- толстушке, начииная с 31 января.

В предыдущих номерах автор рассказал, как сам, через сайт Министерства обороны РФ, напросился в ВДВ и как прошли его первые дни в армии, поведал о трудностях начала службы и о том, что такое быть «духом» в войсках, как наконец перешел в статус «слона» и совершил первый прыжок с парашютом.

Увлеченность помогает во всем. Как только ты начинаешь с интересом и ответственностью подходить к какому-то делу, жизнь сразу открывает двери к успеху. Я был абсолютно уверен, что артиллерия с ее кучей всяких тяжелых железных штук, принципиальной точностью и малой подвижностью не сможет удовлетворить мои детские запросы к военной службе. Но в один прекрасный момент пришло понимание того, насколько важна ее роль в бою и какая ответственность за успех сражения лежит на тебе, артиллеристе. Сегодня я расскажу о том, как я становился настоящим артиллеристом.

Днем - наводчик, ночью - писарь

Перед тем как я отправился в войска, многие родственники и знакомые говорили мне: «Ты же журналист, наверняка тебя сделают каким-нибудь писарем. Теплое местечко, все потеют с автоматами, а ты в офицерской канцелярии пишешь конспекты командирам и в ус не дуешь».

Меня действительно сделали писарем. Причем после увольнения моих дембелей я стал одновременно писарем первой гаубичной батареи (в артиллерийском дивизионе - эквивалент роты) и писарем штаба. То есть писал конспекты командиру первой батареи, составлял расписание, а еще и отчетностью для начальника штаба занимался. И все бы неплохо, но в основном это происходило ночью, в то время как днем наряду со всеми я занимался боевой подготовкой, изучая премудрости наводки, или уборкой территории.

- Ничего, завтра дам тебе поспать, будить тебя не будут, - говорил начальник штаба. Но на следующий день, когда за ночь я спал максимум два часа, мне давали поспать всего около часа - у нас было много командиров помимо начальника штаба. Поэтому радости от писарской работы я ощутил немного.

Еда

Главной привилегией слона было право тратить деньги на еду. А еще разрешалось есть в нарядах. Будучи дневальными по дивизиону и помощниками дежурного по КПП мы постоянно ели. «Значит, шоколадное печенье, сгущенка, кофе три в одном… Может, еше по «доширу» (корейская лапша. - Авт.)? Нет, на лапшу не хватит, ладно, на том все», - собирали мы кого-то из нас в магазин по жребию.

А еще весной через КПП проходили молодые девушки. Не могу сказать, что я стоял и пускал слюни, но глаз радовался, кровь играла, а еще появлялась острая тоска по дому. Поэтому чем ближе становился дом, тем больше я ненавидел наряды по КПП. Когда я стал заступать дежурным перед дембелем, я старался остаться в казарме.

С Новым, 2009-м вас!..»

Отдельная история - это зима в армии. В ВДВ принято ходить даже зимой с открытой грудью, чтобы было видно тельняшку, вначале мерзнешь, потом привыкаешь. Опытные офицеры и прапорщики поговаривали: «Мороз десантника бодрит!» или «Десантнику не холодно, десантнику свежо!» При этом многие из них сами ходят укутанные по самые уши. Мы же, не говоря об открытой груди, ходили в осенних берцах, в лучшем случае - с теплыми войлочными стельками, а уж когда сильные морозы - то в валенках. А еще зимой постоянно идет снег, его нужно убирать. Утром можешь заниматься на поле артиллерии с гаубицей или тактикой Сухопутных войск, а потом вдруг резко снег пошел - и все с тяжеленными скребками и лопатами отправлялись убирать снег. На гражданке я любил снегопад, в армии - возненавидел, особенно в воскресенье - единственный день, когда можно было законно поспать и посмотреть киношку в казарме.

31 декабря 2008 года как раз с утра прошел снег, а я с 30-го на 31-е стоял дневальным по дивизиону. Особого ощущения Нового года у меня не было. В казарме после завтрака начали генералить, а я впервые за всю зиму порадовался снежку и тому, что меня отправили его убирать возле казармы.

Чистил снег я с утра и до пяти вечера. Напевал под нос песенки и грустил, оттого что знал - сегодня вся моя семья соберется за столом у бабушки, накроют стол, где будет всякая вкуснятина, будут подарки… К тому времени за 22 года своей жизни я ни разу не встречал Новый год вне дома.

Вечером, когда я сменился с наряда, стало еще грустнее, я все делал медленно и нерасторопно, даже умываться и переодеваться в полевую форму из парадной было лень. В нашем расположении было чисто. Мы скинулись деньгами, и майор Теплов, зам по тылу (которого по ряду причин я так и не полюбил, больно хитрым и ехидным был он), накрыл стол, заказав еду в столовой. Были курица, картошка, какие-то салаты и сладости. Все офицеры приехали вечером в казарму и поздравили нас с наступающим. Теплов должен был остаться ответственным офицером, но я знал, что он уже дал поручения сержантам из старшего призыва и собирался к полуночи уйти домой. Я только-только снял ремень и умылся, как он позвал меня к себе в канцелярию.

- Сиротов, звонил начальник штаба, просил тебя принести ему зарядку от сотового, он забыл, а я пошел домой, полдвенадцатого уже, - сообщил мне Теплов.

Я выматерился в душе. До начштаба минут пятнадцать ходьбы, обратно - столько же, а уже половина двенадцатого. Вот тебе и Новый год. Через секунду, накинув шинель, я летел через гарнизон. Я так быстро никогда не бегал. Только бы успеть… И тут бац!.. Лед - и я лежу на спине. Больно, я матерюсь, кроя начштаба, Теплова и весь Новый год на чем свет стоит. Деваться было некуда, я не мог опоздать к празднованию Нового года, пусть не дома - но традиция есть традиция.

Я добежал до квартиры начальника штаба капитана Полшкова в 23.35, позвонил в дверь. Довольное лицо капитана с рыжими вьющимися волосами встретило меня улыбкой.

- Принес, Сирота (так он меня называл.- Авт.)? Ну, спасибо, - и протянул мне яблоко в обмен на зарядку. Я ничего не ответил и помчался обратно.

Вернулся в казарму я в 23.50, побив своеобразный рекорд, и даже успел помыться и переодеться, перед тем как сесть за стол. Ведь в армии за пять минут можно захватить мир.

Мы послушали недавно избранного президента Медведева и подняли бокалы с газировкой, а потом с ребятами из старшего призыва тяпнули незаметно водочки. Я позвонил домой, у них было на час меньше времени. А после мы смотрели МТВ. И валялись на кроватях. Предстояло десять дней выходных с перерывами на наряды.

А в Рождество меня на пару дней (с разрешения комдива) в город к сестре заберет мама. Я с трудом влезу в свои гражданские джинсы, а потом, встав на весы, увижу, что весу во мне почти 80 кг. Армия начинала работать в плюс.

«Фризюк, Сиротов, на основное орудие!..»

Незаметно время подошло к весеннему полигону. Мы готовились, собирая полевой скарб и расставляя в спортгородке бригады палатки для смотра. Полигон обещал быть затяжным и сложным, нам предстояли наши артиллерийские и командно-штабные учения. Командиры начали делить нас на расчеты, я должен был ехать уже наводчиком. За пару недель до выезда нас собрали комбаты и зачитали список расчетов.

- А на основном, втором, орудии батареи у нас командиром будет гвардии сержант Фризюк, а наводчиком… гвардии рядовой Сиротов, - сообщил начальник штаба. Я одновременно обрадовался и испугался. С одной стороны, я буду в расчете с Лешкой Фризюком - человеком, к которому я относился с глубоким уважением и который хорошо относился ко мне с самой моей духанки, он был очень близок мне по духу, умный, творческий (художник-ювелир по профессии, он еще и музыкой занимался). Если бы не разность призывов, я мог бы смело считать Леху настоящим другом. С другой стороны - нас ставили на основное орудие, пристрелочное, то есть стреляет оно больше всего, по нему ориентируют батарею.

- Все будет нормально, Антоха, «сладкий сахар», - подшучивал над моими страхами Леха Фризюк. - Тока настройся и не подведи.

И я не имел права подвести ни его, ни себя.

Первая стрельба была ночной. Неопытному наводчику и так сложно наводиться, даже днем, а тут ночью, по световым приборам. Мои руки дрожали, по Лехе было видно, что он тоже нервничал. Нам дали первые координаты - и я навел орудие, Леха проверил, все было в точку. Первый выстрел всегда совершается со шнура, его Леха сделал сам. Другие орудия ждали. Потом нам дали поправки, я снова навелся - и уже выстрелил сам, уши заложило. И тут понеслось. Первое орудие стреляло светом, и через два выстрела у него заклинило поворотные механизмы, хорошо хоть у расчета первого орудия координаты наводки были одни на всю стрельбу. Потом на третьем и четвертом орудиях вышли из строя откатные механизмы стволов, и я остался один.

- Осколочно-фугасный, заряд полный, заряжай! - дал команду старший офицер батареи.

Стало еще страшнее, это значило, что гаубицу, даже приколоченную к земле тяжелыми металлическими сошниками, начнет вытягивать из земли. Но я стрелял, и я вошел во вкус. Вначале свободной рукой я пытался затыкать одно ухо, но потом я почувствовал, что ударной волной мне отбивает все в паху. И я стал держаться за пах.

Задача была выполнена - и после этого я понял, зачем все это, для чего я служу.

Весь полигон, все учения мы провели на ура. С Лехой мы сдружились еще больше. В перерывах между стрельбой я и мой командир орудия курили у гаубицы, лежа в бронежилетах на гаубичных чехлах, и слушали в телефоне Лехи бодрый рэпачок.

- Мама, я артиллерист! - кричал я на этот раз, выпрыгивая из «Урала» и утопая по пояс в грязи, приводя орудие в положение «к бою», перекрывая положенные нормативы и в раже стрельбы поражая установленные за многие километры мишени.

Заключительная часть в следующем номере «КП»-толстушка (7 марта) и на сайте. В ней я расскажу о том, что такое дедовщина без дедовщины и как я уезжал домой.